Остальные три четверти зала были заставлены прямоугольными, крытыми малиновым сукном столами со стоявшими на них лампами с абажурами. Кроме настольных ламп свет давали развешанные елочные гирлянды, а обклеенный осколками зеркала шар с направленным на него прожектором, создавал иллюзию звездного неба. А, в общем и целом, кафе «Аладдин» с его мишурным блеском напоминало смесь ярмарочного балагана с планетарием.

Посетителей в этот час в зале не было, однако неизвестно для кого гремела музыка:

Тут кому-то он кум, там кому-то он зять, Человек он такой, он не может не красть. Царь Горох воровал, царь Иван воровал, А за ж… меня да на лесоповал… ― Воруй, воруй, Россия! А то ведь пропадешь. Воруй, воруй, Россия! Всего не украдешь. ― разухабисто пел мужской голос.

Рядом со сценой стоял невысокий плотный мужчина кавказской наружности одетый в спортивный костюм. Мощная накаченная шея и сломанные уши выдавали в нем бывшего борца. Он отчитывал стоявшего на возвышении хрупкого парнишку с еще по-детски нежным лицом.

― Сколько тебе раз придурку говорить, чтобы не гонял целый день одну и ту же кассету! ― орал мужчина, держа на отлете руку с таким видом, будто собирался отвесить парню оплеуху. ― Или ты не понимаешь не хера?! Если ты такой тупой, то убирайся к гребанной матери из кафе на улицу машины мыть! Ты понял меня, идиот?!..

Бледный как полотно парень, испуганно заморгав, кивнул:

― Понял, дядя Миша, понял.

― И сделай эту долбаную музыку потише, урод! ― рявкнул мужчина. ― Почему я должен перекрикивать ее?!..

Парнишка метнулся к стоявшему в углу сцены усилителю, и гремевшая музыка зазвучала тише.

― Как Карабас Барабас в своем театре кукол, ― негромко сказал капитану майор и, повысив голос, позвал: ― Миша!