То есть, погоду обещали отличную, солнечную, с умеренным ветром и без намека на грозу. – Он замял папиросу, тут же сунул в зубы новую. – А мы с Людочкой еще посидели, переглядываясь, наше дело обстояло швахово, и не иначе. Все было напрасно, было зря. – Он чуть усмехнулся. – Почему-то возникло чувство огромной потери, едва ли не краха самого главного, что могло в моей жизни произойти. Понимаешь, не из тех событий, которые потом заносят в энциклопедии, и которые отмечаются… вот пресса твоя, например, отмечает, якобы, как поворотный момент чего-либо… А настоящий, главный момент, о котором никто не знает, только сам человек, и о котором не принято рассказывать… Как я сейчас тебе рассказываю.

Он задумался, выпил, снова выпил. Я ждал, на всякий случай приготовил кофе. Дзюба кофе обрадовался, и поэтому продолжил:

– На следующее утро в конференцзале кто-то о чем-то докладывал, а к обеду мы поехали, как всем было сказано, на пикничок. Посадили всех в автобусы и повезли туда, где должны были встретиться с шаманом. Там расставили переносные столики, стулья, еду и выпивку. У нас троих настроение было тяжелым, из-за превосходной погоды. А народ наш пикник принял благосклонно, нежелающих в нем участвовать практически не оказалось… – Он тряхнул головой. – Нет, все же было что-то еще, может, предчувствие, что что-то случится. Так бывает, – добавил он, – вот работаешь и наступает усталость, кажется, что ничего не получится, но жалко оставить сделанное, и продолжаешь по инерции… А за этой инерцией неожиданно возникает момент, когда надежда, что все может получиться, приходит вновь. Вот и у нас так было. Да, через усталось, разочарование, отчаяние даже, вдруг…

И он стал снова рассказывать так, что я без труда вообразил, будто сам оказался на пикнике где-то на Алтае в июле пятнадцатого года, в малознакомой компании людей, которым чуть позже предстояло совершить самый грандиозный переворот во многих областях науки и техники.