– Вот-вот, новые технологии… Тогда политики вдруг технологиями бредить начали, даже программу выдумали, которую президентской назвали, видишь ли, многим хотелось к этому делу подверстаться. – Он допил коньяк, извечным жестом потряс бутылку горлышком вниз, вздохнул и спрятал в кармашек переднего сиденья. – Потом бы не забыть выбросить, а то дочери… В общем, на этой волне наш институт создавался, это потом он стал называться психофизическим, а тогда о таких науках и не подозревали, психологи лишь кое-какую статистику обрабатывали. Институт был, – он даже сморщился, – так себе, не очень-то там наукой пахло. Зато идеи принимали к рассмотрению самые разные. Сейчас думаю, если бы не эта вольница, не видать бы нам результатов, каких мы добились. – Он вздохнул, переложил бутылочку в карман пальто, не давала она ему покоя. – У Орехова тогда была лаборатория, и работал он весьма оригинально, нет, на самом деле… Если бы у меня был такой сотрудник, я бы его сейчас, пожалуй, выгнал. Но когда я пришел к нему, кое-какой запасец времени у нас был. Небольшой, но все же был…

И он стал рассказывать так живо, что я без труда представил, как это происходило, когда меня еще и на свете не было, в далеком пятнадцатом году, ранней весной, когда донельзя молодой Дзюба впервые пришел к почти такому же молодому Орехову… И первая их встреча состоялась не в отделе кадров, а в палате отделения хирургии и травматологии какой-то больницы.

Вид у Орехова был странный, левую ногу его удерживала вытяжка, левую руку приторочили в ложемент, правая до самого плеча была запечатана в гипс. И голова была в бинтах, только нос и один глаз были видны. Но он мог разговаривать через бинты, только непроизвольно все время пытался от них отплеваться. Дзюба даже удивился, что его сюда впустили, наверное, решил он, у Орехова хорошие отношения с медсестрами наладились. Это подтвердил и первый его вопрос:

– Тебя провела сюда Люда или Галя?

– Это кто, сестры местные? – не понял Дзюба.