— Никаких домоправительниц, никогда и ни за что… — прокомментировала Пэгги.

Она поправила подушку и разгладила светло-голубое синелевое

— Похоже на то, — пробормотал Холлидей.

Спустившись на первый этаж, они прошли на кухню. Здесь красовался сосновый стол в стиле ранней колонизации в окружении четырех мягких стульев. На стенах лазоревая дельфтская плитка, на полу — зеленовато-серый линолеум. В стареньком холодильнике «Кельвинатор» засыхали остатки еды: бифштекс, небрежно завернутый в вощеную бумагу, кусок ярко-желтого сыра, недоеденный суп быстрого приготовления кэмпбелловской фабрики, пучок увядшего сельдерея и большая банка плавленого сыра «Чиз Уиз».

— Тайная страсть дяди Генри, — улыбнулся Холлидей. — «Чиз Уиз» на поджаренном хлебе.

— Дедушка Генри однажды написал статью для Смитсоновского сборника об Эдвине Трейсмене, — сказала Пэгги. — Я делала для него фотографии.

— О ком, о ком?

— Об Эдвине Трейсмене. Латыш из Висконсина. Это он придумал «Чиз Уиз».

— Наверное, в Висконсине им гордятся.

— Думаю, да. А еще он придумал, как жарить картофель фри для «Макдоналдса». — Пэгги не заметила иронии. — Он умер на девяносто первом году жизни, от сердечного приступа.

— Наверное, потому, что всю жизнь держался подальше от собственных изобретений, — проворчал подполковник, увлекая племянницу в столовую.

Всю стену — от пола до потолка — занимали застекленные стеллажи. На них теснились чучела птиц и зверей. Крошечный воробей и огромный филин. Бурундук с глазами-бусинками, вечно забирающийся на спиленную ветку, и оскалившаяся рыжая рысь, сжавшаяся для прыжка на валуне из папье-маше. Посреди комнаты стояли длинный полированный стол и восемь стульев с высокими спинками, обитых марокканской кожей. Блюдо с восковыми муляжами фруктов, установленное по центру стола, покрывал такой же толстый слой пыли, как и прочие предметы мебели.