Крыша небоскреба, одного из многих, вросших в асфальт от мечети на Пушкинской до станции монорельса у Госпрома. Вертолет чмокнул-хлюпнул посадочными присосками в центр разметки. Тютелька в тютельку. Пилот – профессионал, а не кусок фекалий, это уж точно, за это мы можем поручиться.

Мы спустились по – клац-клац-ступеньки – трапу. Естественно, после Василия Петровича. Василий Петрович всегда в авангарде. А то, серьезный клиент, три срока, два побега, возраст опять же, корона, статус, контрольный пакет в общаке, меценат к тому же: семь мечетей за свои бабки – разве это не серьезно? Куда нам, после малолетки…

Потому и пресмыкаемся, но в меру. Нас тоже блюсти надо. Не пальцем деланы, суры изучали, на нарах лежали.

Красные фонари: шелк и бумага, тонкие рисунки, иероглифы.

Встречают. Киваем – снисходительно, мол, ша, креветки, я здесь купаюсь. Не мы, но я. Уяснили?

Уяснили, кланяются, лепечут – хорошие, правильные гейши. Спецзаказ как-никак, без ерунды, но с наколками – драконы на причинных местах, очень эротично, очень. Но под кимоно не видно. А жаль, ага, очень жаль. Главное, от профсоюза юдзе никаких нареканий и быть не может: все – уровень! – чинно, прилично. Ну-у, почти прилично.

– Сначала пусть ноги раздвинут, а потом и голоса послушаем? – Василий Петрович смеются: хи-хи-хи, ха-ха-ха. И я смеюсь. А чего не посмеяться? Шутка хоть и добротно бородата и пылью рассыпалась, такая древняя, но… смеюсь: ха-ха-ха, хи-хи-хи!

– Конечно, конечно, Василий Петрович! Сорок восемь поз! Каждая девочка знает, каждая умеет!

– Поживем – увидим.

Юная кидо ласкает струны обтянутого собачьей кожей сямисена. Музыка нежна, как лепесток лотоса, прожеванный мясорубкой. Для юной кидо искусство-гей неотделимо от самой жизни. Впрочем, так изначально и задумывалось – по высшему разряду. Черный лак деревянных гэта… кажется, сейчас малышка улыбнется: «Счет отправьте мне домой», и, веселая и беззаботная, побежит мыть ручки перед осяка: чашки ждут, сакэ уж стынет.