Может быть, какое-нибудь услышанное им вчера слово, засевшее словно заноза в памяти и теперь не дающее забыть об окружающем мире, просто обрывок увиденного этой ночью сна, возможно, глаза увиденной им на бульваре мертвой птицы. Что именно — неважно.

Главное, такая причина была. Стоило ли пытаться ее определить?

Зачем? Все равно, делу это уже не поможет. Разозлится? Ну нет, такое с ним случалось и ранее. А злиться понапрасну… что может быть глупее?

Все-таки он разозлился, на какую-то секунду почувствовал себя ребенком, у которого отняли любимую игрушку. И сразу же вслед за этим, сидение на скамейке посреди этого так и брызжущего энергией детского мира потеряло для него всякий смысл, стало попросту глупым.

Раздраженно отшвырнув незажженную сигарету, которую достал было из пачки, Флинн встал и пошел прочь. Он знал, что допускает еще одну ошибку, поскольку должен был отсидеть на скамейке положенные полчаса. Покинув ее раньше времени, он дал повод приглядывавшим за своими чадами мамашам обратить на себя внимание, превратился из человека — невидимки в некую загадку. И значит, уже завтра они встретят его с любопытством, чисто машинально прикидывая сколько он просидит на скамейке в этот раз.

Но — ничего. Буквально через несколько дней к его присутствию привыкнут вновь. И можно будет опять ощутить себя на благословенном островке полного одиночества, вновь превратиться в человека-невидимку. А пока…

А пока об этом следует забыть. Его смену по причине того, что он не смог сегодня утром, как обычно посидеть на скамейке, никто не отменит.

Ах да, работа…

Он уходил прочь от памятника, прочь от счастливого детского крика и веселой возни, туда, где его ждала неумолимая и непоколебимая, благодаря постаменту на котором написано «долг», работа. Увильнуть от нее не было возможности. Да и не хотел он от нее увиливать, поскольку работу эту любил, понимал в ней толк, и неизбежный, с течением времени выход в отставку воспринимал как катастрофу.