Он не мог стоять. Он захлебывался.

Конь плакал.

Живая вода, заладившие слезы текли с чернолитых глаз, остановленных зрачков, тихо скатывались, оставляя мокрый след в шерстинках, и капали.

Сиверин сел и заревел по-детски.

Успокоившись, утер слезы и сопли, приблизился к коню и ткнулся лбом в теплую шею.

- Раскисли мы, брат, а... - сказал он. Снял куртку, выжал и стал приводить своего коня в порядок.

Солнце уже село за гору. Потянул ветерок. Сиверину стало зябко в мокром. Он выжал одежду и вылил воду из сапога. Второго не было. Очень хотелось закурить.

Сзади подъехал Колька Милосердов.

- Ни хре-на ты его, - сказал он.

Сиверин смотал и приторочил чумбур, и Милосердов увидел его лицо.

- Ни хре-на он тебя, - сказал он.

- Езжай. Я скоро. - Сиверин отвязал повод. - Закурить дай.

Милосердов стянул телогрейку.

- В кармане. Надень. - Помедлил. - Сапог потерял? - спросил, отъезжая.

- Рядом. Подберу.

Сиверин надел нагретую телогрейку на голое тело и застегнул до горла. Покурил, вдыхая одну затяжку на другую; потеплело; переждал головокружение.

- Поехали, что ли, ирод хренов, - сказал он коню. Мокрые куртку и рубашку приторочил сзади, просунув между седлом и потником (сейчас, когда сам был в теплой сухой телогрейке, вроде как-то нехорошо показалось класть мокрое и холодное коню на спину).

Ехали шагом. Сапог нашелся недалеко. Смеркалось быстро. Огоньки Юстыда показались из-за горы.

- Послезавтра скот получим, - сказал Сиверин. - Потом здесь спокойно попасем его дней несколько, пока на стрижку очередь подойдет. Потом стрика дня два. Отдыхать будешь, - он нагнулся, выпуская дым коню в гриву. - А там и тронемся. До Кош-Агача по ровну пойдем, спокойно. А там горы, там уж крутиться придется. Но ничо... Дойдем до Сокъярыка, там Колокольный бом, Барбыш, - и легче будет, ровней, и пониже, теплей будет. Деревни уже пойдут. И притопаем с тобой помалу в Бийск, на остров придем.