В той истории, что привела меня в мое нынешнее состояние, – а я пережил неимовернейшее превращение и только вполовину могу обращаться к бывшему сознанию, говоря с братом, – он один постигает этот мой мир, эти мои рассуждения, эти загадки крови – я чуть было не сказал – воды… Но посвящение в безразличное тварство было иным, я не оговорился, я не знаю человеческих слов для этого, – чувство, что я безразличная тварь, – и одновременные взбрыки копыт и взметывания голов, и кружение в табуне волн: я пока не знаю, имеют ли мои волны подобие других существ, кроме морского коня, – я видел, как другие перетекают друг в друга – словно облака разных форм, – но однообразие биения, и эта лунная рябь, и приливное бешенство, и почти безмятежность, когда волна несет Нереиду, и легкая резвость дельфинов и моих собратьев – четверки коней, не отдыхающих коней, лучших, что выбрал Посейдонис из всех жертвованных ему… Но я очень хорошо знаю, что в моих плечах та часть моря, которая называется солью морскою… Я говорю, как свободный конь Посейдона, – но я помню, я всегда буду помнить ужас того положения, когда я отказался от владения книгой – я продал зеленый огонь в башне. Человек, тот, повесившийся, не обманывался, вцепляясь в книгу, но он ошибся… Уилфред иногда обещает рассказать о нем так же, как рассказывает обо мне. Мне ужасно, поймите: я мог стать обновлением дряхлого цепного Кербера или другим воплощением страшного перевозчика за Ахерон, – повторяю и повторю еще, что мне приятно быть морским свободным конем… Нет, было бы приятно: если бы мне дали забыть… или узнать – но я всегда буду помнить мой взлет и мое превращение…

Брат мой Уилфред не упрекает меня ни в смерти обманувшегося человека, ни в том обмене, что я совершил за его спиной.