Я теперь не отделяю себя от него. Я – морской конь, и три дня я не мог смириться с этим, и Уилфред кричал и звал на берегу, и… мой сон, моя башня с зеленым огнем – все это погасло. Но я прошу вас понять то, что понял Уилфред – мою страсть, мою безумно вспыхнувшую любовь, – и он без ропота и гнева ищет теперь рукопись и рассказывает обо мне, как мы условились: после того, как я не выйду из волн на его зов, он волен будет говорить обо мне все, что ему угодно.

Мне иногда хочется выброситься на берег и бежать, как хочется всякой настоящей морской лошади. У них это получается: я знаю их теперь. У меня, даже если я мчусь серой и зеленой волной, даже если я убегаю, – я помню… "На время", – сказал тот повешенный из-за моей башни, нет, его башни по праву моего слова… На какое время, безумец?

Зла не произошло, произошло безразличие. Эта страшная участь бесконечной морской волны… Я не зол, я печален… Я видел многие силы, ожидающие слов утраченной книги.

Я думаю, что Уилфред не сможет ее найти. Я говорил ему – так, как только я могу говорить с ним теперь, и он меня понимает все меньше и меньше, – что вреда в книге несравненно много: но он хочет ее буквы, ее раскрашенные заставки, ее выпавшие листы, – он… Я знаю, что это такое. Он будет искать книгу. Но я знаю этих существ без всякой книги. Брат не хочет верить мне. Он высмеял меня: но огромные бестелесные спруты неспроста иногда проникают на палубы мертвых судов Великой Армады, проникают и в мое течение, течение моей крови, так я пока это называю… Я ближе к чудовищам, чем Уилфред.

Под водой есть многое, совершенно невидимое на суше: оно ярко и невозможно мрачно. Две огромнейшие акулы вцепляются друг в друга, и сейчас же их разрывают приблизившиеся пасти других, на запах крови плывущих акул – горе третьей твари, если сослепу ухватит четвертую – и дикий венок смертей может длиться и длиться от одного часа до другого. Рыбы прыгают красиво и бессмысленно. Думаю, что все здесь имеет только один смысл: это огромнейшие неразумные полчища плоти.