Первые проблески утренней зари осветили Нос корабля. Фиолетовый - носовой - угол "Приюта" начал постепенно вырисовываться во мраке. Искры бегающих огоньков растворились в белом дневном свечении. Еще двадцать ударов сердца, и на "Ковчеге" стало так же светло, как утром обычного Трудельника, впрочем, как и любого другого дня недели.

На расстоянии вытянутой руки от Лопуха шевелился кот: черное пятно, каким его видели слабые глаза. Кот, пружинисто оттолкнувшись задними лапами от голой руки Лопуха, прыгнул и виртуозно приземлился на других вантах.

Лопух отстегнул себя от канатов и, обхватив пальцами ног свою спальную, тонкую как карандаш, веревку, щурясь, вглядывался в кота.

Губы Лопуха сложились в подобие улыбки:

- Ты мне нравишься, котик. Я буду называть тебя Кимом.

- Кимушшка - простофффилюшшка! - кот брезгливо сплюнул. - А я тогда назззову тебя - Зззабулдыга, или ещще лучшше - Пропойца!

Шум нарастал - так было всегда после рассвета, с наступлением дня. Гнусаво звенели канаты, потрескивали и поскрипывали стены.

Лопух проворно повернул голову. Хотя окружающий мир представлялся ему игрой расплывчатых неясных пятен, - подобно хаотичной пляске красок на палитре художника, - зато любое движение он засекал безошибочно и мгновенно.

Корчмарь медленно наплывал прямо на него. На массивный красновато-коричневый шар его грузного тела был водружен меньший, но тоже массивный - бледный шар лица, с пунцовым, как яблочко на мишени, кружком, расположенным точно посредине между широко расставленными бусинками карих глазок. Одна из его сдобных, как булка, рук венчалась прозрачным набалдашником из полиэтиленового пакета, конец другой зловеще отливал бледным стальным свечением. Далеко за его спиной краснел кормовой темный угол "Приюта Летучей Мыши", а на полпути к нему - белела большая сияющая ротонда - стойка бара в форме кольца, любовно окрещенная завсегдатаями Пончиком.