(Конечно, к концу тирады я снова орал.)

– Да не заложит… – буркнул Олли.

– Мне бы твою уверенность!

– Ее тогда тоже дисквалифицируют – по тому же параграфу!

– А если я на вас настучу? – предположил я. Не потому, что собирался. А просто из интереса.

– Ну разве что тогда. Но ты же не настучишь? – с надеждой спросил Олли. Куда только подевалась его дворянская спесь. Пусть попробует еще вякнуть, когда мне придет охота «повыражаться»!

– Если вы продолжите ездить мне по ушам скрипом ваших коек – обязательно настучу. Мне-то ничего с этого не будет, – сказал я, обследуя пролежни на боку, покрытом гусиной кожей. – А что ты имеешь в виду, что я не просыпался?

– Ну я бужу тебя уже пятый час. А ты даже глаза не открываешь. Сердце еле бьется! Как мертвый!

– На себя посмотри, – выцедил я.

А Олли и впрямь был чахоточный красавец. Под глазами два рябых мешка, как у совы. Кожа как будто стала еще белее – словно мукой посыпали. Сутулый, битый, нечесаный. Глаза какие-то тусклые, призакрытые – а ведь еще вчера таращился. Вроде как даже похудел, хотя, казалось бы, куда.

Какой дурак, интересно, назвал соитие «усладами плоти»?

– А где наша Госпожа Бездонные Ножны? Тоже, небось, дрыхнет?

– Тише, ну пожалуйста! Вдруг она услышит!

– А то и послушала бы, – нарочно громко проворчал я.

– Вообще, она говорила, что пойдет в штаб Группы Содействия. Доложить, что у нас дело спорится. Обещала к вечеру быть, – шепотом сказал Олли.

Мы, конечно, не знали, да и не могли знать, с кем связались.

– 6—

На душе у нас обоих было гадостно. Поэтому мы уцепились за эти качели как за спасение.