Нин мелкими шажками беременной козюли сбегала вниз с кручи по тропинке.

Ей не терпелось кататься. Качели и мастурбация – по сути одна малина.

Мы с Олли шаркали следом. Вдруг Олли как бы невзначай немного замедлился. Остановился и я.

– Послушай, Игрэ, я должен тебе что-то сказать, – прошептал он.

– Ну?

– Игрэ, как ты думаешь, может такое быть, что я с ней трахался больше суток?

– А ты как думаешь?

От волнения Олли до крови прокусил нижнюю губу. Не иначе как тоже луну увидел и дал волю своим мозгам молодого тюленя.

– Думаю, может. Только я же все это время проспал.

– Игрэ, мне, честно говоря… мне страшно, – Игрэ прямо-таки трусило.

Вот уж я не ожидал так не ожидал!

Вот это было заявление!

Этому непробиваемому самовлюбленному барчуку было «страшно»!

У него даже жилка на шее подрагивала. Не хватало только описаться! А уж лицо было просто как аллегория смертной тоски. Я почувствовал, что просто уполномочен судьбой его утешить.

Я приобнял его за плечи и напустил на себя тупорылости. То есть того, что иногда называют «здравомыслием».

Писатели любят наделять «здравомыслием» сметливых крестьян, храбрых китобоев… Вот я, типа, и буду здесь сметливым крестьянином при милостивом гиазре Нолаке окс Вергрине.

– Ну чего ты? Ну сутки, ну и что? Бывает! Я ведь работал в борделе, я и не такое видел. Я помню одного письмоводителя Дома Недр и Угодий, так он четыре дня из постели не вылазил, даже мочился туда, в дупло…

– Но я больше не хочу! А она – хочет!

– Скажи ей, что любишь другую!

– Ну ты сказал! Другую! Может, это и правда, но ведь моя зайка сейчас Шилол знает где!

– Тогда скажи, что любишь меня. Я-то здесь! – это я, конечно, пошутил. Мне хотелось чтобы он разозлился как следует и перестал доводить меня своими психами. Нашел тоже жилетку. Можно подумать, я чувствовал себя алмазным стержнем реальности.