– Люблю тебя? Да вали ты знаешь куда… – как-то равнодушно промямлил Олли. Ему, видать, было даже не до гомофобии.
– О чем секретничают мои мальчишки?
Мы оба синхронно вздрогнули – причем вздрогнули внутренностями, а не мышцами, как обычно. Проскрипев замороженными ужасом шеями, мы обернулись в сторону «мальчишек».
Это был голос Нин исс Ланай, только какой-то сталистый, низкий, виолончельный.
Ну курва ушастая! Только каким образом эта курва оказалась сзади? Когда минуту назад я вроде бы видел ее фигурку на берегу? Она даже как-то выше стала – подросла? И глаза, и без того чуть выпученные, стали как-то оккультно «присвечивать»…
В тот вечер я впервые всерьез раскаялся, что сунулся на эти соревнования.
Очень мне было жутко, все «здравомыслие» из меня вытекло. «Отошло», как воды у роженицы. Я опустел и приготовился сразу ко всему плохому.
А у Олли просто от страха подкосились ноги – он провис на моем плече обморочной барышней.
– 7 —
– С такими нервами вам нечего мечтать не только о службе в Своде Равновесия, но даже и об армии! – разорялась Нин, деловито раскачивая качели. Куртка под мышками у нее серьезно потемнела от пота.
– А ведь, между прочим, самому обычному офицеру, самому скромному эрм-саванну приходится бывать в настоящих магических переделках, которые, кстати, правильнее называть «ситуациями неустойчивости». Уложения Свода не возбраняют офицеру иметь страх. Но он должен контролировать его…
Такое вот поучительное ля-ля. Поскрипывали канаты.
Я сидел на скамье гребцов у противоположного Нин края качелей. Рядом со мной, привалив свой френологический шедевр рода Вергринов к моему беспородному плечу, дуплил обомлевший Олли. Он по-прежнему был в несознанке.
Нин раскачивала качели сама. Как у нее это получалось – не знаю. Здоровенная все-таки корова была эта Нин.
Я и при всем желании не мог бы ей помочь – ноги меня не держали. Тем более – никакого желания помогать не было.