– Нет, – решительно ответил Лекарь. – Покой на месяц. Притирания, обмывать настойкой…

– Месяц… – протянул Молчун. – Я так и думал. А у нас на пахоту осталось всего недели полторы. С прошедшей неделей – две с половиной выходит. Потом что, прикажешь в сухую землю семена бросать? Ты же знаешь, что либо мы сеем в грязь, либо подыхаем с голоду. Знаешь ведь?

Лекарь не ответил. Нечего тут и отвечать – все это знают.

– Вот то-то, – Молчун затянулся трубкой. – Все мои, кроме внуков и старухи, лопатами поле вскапывают. Много, думаешь, они вспашут? Моему тягловому сколько осталось? День? Два?

– С неделю, но он не будет жить, будет умирать мучительной смертью. Целую неделю…

– Неделю… – задумчиво пробормотал Молчун.

– И напрасно ты меня звал. Я уже ему ничем не смогу помочь.

– Я знаю, – сказал Молчун. – Ему – помочь не сможешь. Хотя…

Молчун искоса посмотрел на Лекаря.

– Это ты о чем?

– О тягловом. Я не могу ему помочь… Помочь… – со странным выражением повторил Молчун. – У меня рука не поднимется…

– То есть угробить у тебя рука поднялась! – закричал Лекарь. – А чтобы поступить, как нужно, – рука не поднимется?

– Не поднимется, – кивнул Молчун. – Как я потом своим в глаза смотреть буду?

– А как сейчас смотришь? Думаешь, твоя Белка не понимает, что ты его самолично убил? Он еще хрипит, но уже мертвый. Он еще неделю будет мучиться, но сейчас он уже мертвый!

Тягловый в загоне застонал, протяжно и мучительно. Стон перешел в вой и оборвался на самой высокой ноте.

– Хорошо, что отец мой не дожил, – сказал Молчун тихо. – Он долго решал, кому быть кормильцем, а кому… Выпало мне идти в кормильцы. А он хотел моего брата. Хотел, но решил все равно иначе… Для него семья была важнее, чем я или мой брат. Семья, понимаешь? Думаешь, мне своего брата жалко не было, и тогда и теперь? И думаешь, мне не жалко сына? Моего сына не жалко?