Тут певцу перехватило сухотой горло, и остальная компания подпела:
Пьяные загоготали, нарочно поднимая крик, словно проверяя жителей на прочность — не возмутится ли кто, не осмелится ли тишины требовать? Нет, молчали петербуржане. Затаились, скорчились под одеялами и молчали — авось пронесёт.
— Чтоб вас всех… — медленно, с чувством произнёс Авинов.
Сняв сапоги, он улёгся на пухлый кожаный диван, прикрылся шинелью и уснул.
Снилось ему нечто в багровых тонах — неразличимая поступь толп в потёмках, озарённых зловещими отсветами. Смутные тени шатались вокруг, а ощущение подступающей угрозы сжимало сердце томительным страхом. Под утро Кирилл проснулся, не сразу поняв, что же его разбудило. Потом догадался — запах. В столовой пахло как в грозу или в горах — свежо, остро, колюче.
Авинов сел, протёр глаза — и обмер. Посреди комнаты, прямо в воздухе, источая тот самый грозовой дух, трепетали ленты нежного сиреневого сияния. Они сплетались и расплетались, то пригасая до тёмно-лилового, то разгораясь бледно-фиолетовым, бросая мерцающие отблески на стены, на голландскую печь в углу, высвечивая амурчиков на потолке.
Мелко зазвенели бокалы на «горке», сиреневые ленты заблистали пуще, заветвились молниями, и Кирилл почувствовал, как волосы его встают дыбом.
Неожиданно всё кончилось. Неистовое биение света будто кто выключил, а в потёмках проявилась, нарисовалась капсула обтекаемой формы, похожая на приплюснутое яйцо. Авинов не сразу ухватил взглядом прозрачный овал — величиной со шкаф, капсула сливалась с темнотой, намечая свои контуры смутными бликами. Внезапно таинственный эллипсоид ярко осветился. Кирилл увидел внутри бликующего пузыря кресло. В кресле сидел человек, обтянутый чем-то наподобие чёрного, очень тонкого гимнастического костюма. Башмаков на нём не было — своеобразное одеяние охватывало и ступни, а шею прикрывало высоким воротником. Широкий пояс спереди был усеян какими-то кнопками, разноцветными сегментами переключателей и прочими пипочками.