— Не-ет, Мария Викторовна, нет, милая, — Зыков принялся раскачиваться на стуле, — вовсе даже не все. Это — так… — он двумя пальцами поднял со стола исписанный ею на прошлом допросе листок, — фрагменты… — И листок, отпущенный им, спланировал на пол. — А меня интересует все. Вся история. Вся, понимаете? До мельчайших подробностей.

— Но мы же договорились…

— Договорились, — с легкой иронией в голосе перебил он так, как говорят иногда с детьми, — а теперь передоговорились.

Он перестал раскачиваться, уперся руками в стол и вдруг заорал:

— Где деньги, сука!

Такой поворот, наверное, сработал бы безотказно, будь перед ним обыкновенная девушка. Но Маша… Мария. Ее уверенность в себе, сознание вседозволенности и безнаказанности хоть и пошатнулись заметно в последние дни, но все же оставались чуть ли не главными составляющими характера.

— По какому праву вы разговариваете со мной таким тоном? — спросила она стеклянным слегка дрожащим голосом.

— Прекрасное самообладание. — Зыков потер подбородок ладонью и, буравяще глядя Маше в глаза, почти любуясь ею, пальцами другой руки принялся барабанить по столу.

Абсолютно спокойной Маша оставалась только внешне. В душе же ее что-то дрогнуло. "Почему?! Почему он вдруг решил, что на нее можно кричать, можно оскорблять ее? Ведь еще вчера он говорил с ней уважительно, чуть ли не со страхом… Он сказал, деньги. Почему он заговорил о деньгах? Арестован кто-то из банды? Или Алка? Нет, скорее — первое. Денег мне не жалко, отдам хоть сейчас. Но если он так… Война так война".

— "По какому праву", вы спрашиваете, Мария Викторовна? — следователь вновь неожиданно сменил интонацию на подчеркнуто корректную. — Да по такому, что вы — прекрасная актриса. Только на хитрую жопу, Мария Викторовна, есть, извините, член с винтом!..

— Маша порывисто поднялась и двинулась к двери.

— На место! — рявкнул Зыков.