Тем временем Павлин наблюдал за приготовлениями к казням.

В камере пыток палач оголил правую руку Юрки-худрука, провел возле локтя черту рубки и расчехлил топор. Расчехлил и посмотрелся в него как в зеркало.

В соседней камере, дрожа от холода и ужаса, стояла связанная Жанна. Палач приготовил для нее самую тесную клетку, какую только отыскал в своем подвале. В клетке впору было держать канарейку.

Королевский шут, то бишь Анна Ивановна, лежал на плахе. Анну Ивановну мучило раскаяние.

Стражник, он же милиционер Петруша, был привязан к столбу во дворе замка. Вокруг столба трещал подожженный хворост. Несмотря на жар, сержанта бил озноб.

Служанку Наталью облачили в колпак висельника, а на ее шею набросили крученую толстую петлю.

Разговорчивые палачи делились перед узниками эпизодами из практики. Первый говорил, что рубить головы — это не то, что примитивно вешать или, к примеру, бросать человека в ров. Рубить — это настоящее, живое искусство, и художников этой страшной профессии много на белом свете не сыщешь! Ну нет, скорая смерть — скука, качал головой второй. Какая уж тут любовь к искусству! Срубить голову, конечно, надо метко и ловко, с одного красивого удара, да вот незадача: осужденный теряет сознание еще до помоста и больше никогда в себя не приходит. Всё равно что полено рубить. Соль работы — в пытках! Пытки — процесс неспешный!

Придворные, стоявшие на балконах, простолюдины и челядь, окружившие на почтительном расстоянии зажженный хворост и удерживаемые стражниками, взволнованно гудели. Измена королю? Не будет ли войны? Другие жаждали поглазеть на смерть, увидеть живую пищу для пламени, услышать шипенье кровавых брызг. Третьи ужасались намерениям короля — столь юного и увы, столь жестокосердого!

Но не было ни хруста костей в тесной клетке, ни отсеченной правой руки (а только оторванный правый рукав), ни пожирающего человеческую плоть огня, ни подхваченной палачом за уши отрубленной головы, ни посиневшей от удушья служанки.