— Точно, пьют! Дуют из горлышка на переменах!

— Я бы драл таких, Наталья. Ремнем. Шомполом. Шпицрутенами.

Прихрамывая, растирая на ходу онемевшую ногу, Павлин отошел от лавки подальше.

Милиционер погрозил ему вдогонку и бросил недружелюбно:

— Еще раз увижу, что прогуливаешь уроки — уши оторву!

— Пей, Петруша! Воин ты мой сладкий! — Худая тетка, Наталья, присев на скамейку, вынула из кармана пальто маленькую бутылку водки — чекушку.

«Который час? — подумал Павлин. — Что случилось?»

Мальчик вспомнил: пообедав домашними котлетами, он собрал портфель и отправился ко второй смене. В школу идти не хотелось, и он уселся на скамейку. Оттянуть лишнюю минутку — милое дело. Неужели заснул? Верить в это было не очень удобно, но приходилось верить. Иначе как объяснишь? И нога вот затекла.

Павлин, стряхивая мурашки с ноги, уныло побрел в школу. Какой чудесный сон он видел! Ради такого сна можно было пропустить пару уроков. Два хоть все уроки! Он зажмурился от удовольствия, вновь почувствовав тепло грибного ствола. Да, да, ствола. Этот гриб-исполин — как дерево. И в придачу живой! Волшебный!

После чудесного гиганта школьные тополя выглядели хилыми опытами начинающих мичуринцев. Павлин смерил их презрительным взглядом, потом спрятался за угол школы, чтобы пропустить Анну Ивановну — завуча, самую опасную злыдню из когда-либо живших на свете опасных злыдень. Анна Ивановна, пятидесятилетняя старуха (школьники воображали ее чуть ли не участницей революции), высокая и прямая, как плаха, шла под раскрытым пестрым зонтом, хотя в небе, отыскав дырку меж тучек, выглянуло солнце. Анна Ивановна, или, как дразнили ее ученики, Ванна Банановна, являлась в школу ровно за пять минут до звонка на перемену; в ее расписании никогда не было ранних занятий. Наверное, она была «сова», любила поспать. У Павлина было в запасе десять минут. А первый урок… Ну что ж, не в первый раз. Немец Сергей Александрович — душевный человек, поймет.