В Америке Степа чувствовал себя генералом, разжалованным в рядовые. Горькое чувство обиды на «страну равных возможностей» было чертовски похоже на то, что он пережил в детстве получая от учителей неудовлетворительные оценки. Тогда, вымещая свою злость на других, он прокалывал колеса чужих автомобилей. Вид машины, огромной черепахой прильнувшей к дороге на своих проколотых шинах, странным образом возвышал его в собственных глазах.

— Проклятая Америка! Проклятые америкосы! — Степа залпом выпил стакан водки. И тут ему на глаза попался складной нож, сунув его в карман, Задов вышел на улицу. У ближайшего перекрестка он приметил голубой спортивный «Феррари». Подкравшись к нему, как к спящему крокодилу он ткнул нож в боковину покрышки, теплую и упругую словно брюхо аллигатора…

Усевшись за стойкой соседнего бара, Степа с наслаждением наблюдал как машина подобно тонущему броненосцу медленно опускается на асфальт.

В этот день он проколол колеса восемнадцати автомобилей, выпив восемнадцать банок любимого шведского пива. Домой он вернулся за полночь усталый, хмельной и чрезвычайно довольный тем, что «поимел» Америку.

На следующий день Степа в полном восторге отплясывал «казачок» вокруг телевизора — в программе утренних новостей показывали продырявленные им автомобили.

Воодушевленный успехом, Степа возомнил себя знаменитостью — о нем заговорили! Подогретое очередной бутылкой водки воображение услужливо, как оплаченная проститутка, рисовало соблазнительные картины: обложки его, Степы Задова мемуаров, таинственные интервью, которые он будет давать журналистам в маске и черном плаще.

Завернувшись в темное покрывало, Степа повернулся к шкафу, исполнявшему роль воображаемого журналиста: «Ну что, парень, оробел? Спрашивай, — чванливо пробасил Степан, — да не наложи в штаны, знаю я вашу журналистскую братию! Ну!?»

— Это ты, паршивец, проколол мои колеса? — произнес вдруг шкаф на чистейшем русском языке.