Только сейчас, вернувшись сюда в карете четвериком, с откидным кожаным верхом, она осознала, как много она повидала и как изменилось ее представление о мире. Пространства сузились, и деревья стали ниже, а дома — те вообще вросли в землю. Проезжая по улочкам и глядя на них с высоты, она знала теперь, что плетни не должны быть покосившимися, окна — слепыми или завешенными тряпками, бревна срубов на срезе — поросшими плесневым грибом. Дети не должны молча липнуть носами к полупрозрачным пленкам бычьего пузыря, провожая экипаж тоскливыми взглядами, не имея обуви, чтобы, галдя, бежать следом. Дагворт был… беден. Постыдно, отвратительно, утомительно беден. Она не хотела звать его домом родным. То, что она согласилась бы назвать своим домом, она с удовольствием и радостью, с чувством глубокого удовлетворения, рожденным мыслью, что все правильно, своими руками создавала в пригороде Констанцы. И это было не слишком много. Много меньше, чем она могла позволить себе в теперешних обстоятельствах.

Они ее не узнавали! Все те, с кем она провела бок о бок первые восемнадцать лет жизни, кто считал ее недостойной доброго слова, глазели снизу вверх на красивую даму в красном, на ее соболью шубу до пола — и не признавали. А ее-то главным побуждением приехать сюда было желание утереть им всем нос! Попробовали бы они сейчас на нее вякнуть!

Однако ни у кого не возникло такого желания. Староста, против дома которого она остановилась, стоял, опустив глаза на спицу колеса, и никак не проявлял прежнего знакомства с ней. Он, конечно, вышел к ней из дому, сам, не дожидаясь, пока ее кучер или мрачный молодой человек на козлах рядом вышибут ему дверь, и всем видом демонстрировал вежливое почтение. Но ей этого почему-то казалось мало.

— Что угодно благородной госпоже?