Угол зрения изменился, но и из этой по-зиции легко было увидеть, что сверху на коробе, опираясь концами на его загнутые края, лежат – не шашлыки, безусловно, – длинные обоюдоострые клинки. Лежат в ряд – ровно двена-дцать, дюжина. Клинки эти были длинноваты для кинжала, но в самый раз подходили под оп-ределение "испанский" меч. Однако в отличии от испанского меча эти клинки не имели кресто-вины, и лезвие непосредственно переходило в рукоять, в свою очередь лишенную каких-либо украшений.

Огонь в коробе разгорелся ярко и жарко, ещё расширив границы освещаемого простран-ства. Теперь можно было различить стену, и на стене, на высоте человеческого роста – ещё один меч, но в отличие от тех, что лежали сейчас в языках пламени, гораздо больший по раз-мерам и с непропорционально большой крестовиной. Отблески играли на отполированном, остро заточенном лезвии, из-за чего создавалось впечатление, будто не холодный мёртвый предмет висит на стене, а вполне живое существо, очень неуютно чувствующее себя, стремя-щееся вырваться, освободиться, но лишенное минимальной степени свободы, обреченное ос-таться здесь навсегда.

В малое пространство между стеной, на которой висел вертикально меч, и коробом-жаровней, в которой продолжало разгораться пламя, вошёл человек закутанная в чёрное фигура. Лица человека видно не было: его скрывал низко надвинутый капюшон. Лишь тонкие, как нить, губы и большое родимое пятно внизу на левой щеке могли помочь идентифицировать его личность. Однако это и не требовалось тому, кто стоял перед ним на коленях: он хоро-шо знал человека в чёрном, знал задолго до их встречи здесь, во мраке, под огромным мечом. Но всё это знание не имело сейчас никакого значения, потому что над коробом стоял не просто человек – более чем просто и вообще человек – над коробом стоял Наставник.

– Веруешь ли ты? – спросил Наставник, и в тот же момент голоса, напевавшие во мра-ке, смолкли на полувздохе.

– Я верую, – в наступившей тишине отвечал тот, кто стоял на коленях.