— Ожье, я… Без отца-то как… — Губы Юлии дрожат, и глаза совсем некстати заволакивает слезами. — И без тебя… тоже никак, нет! Ты прав, мой Ожье, прав! Пойдем к аббату, он просветлен, он благословит.

Ожье вскакивает:

— Юлечка! Юли, не плачь, ведь на пир ты идешь, ведь ты подруга принцессы! Юли, любовь моя!

— Я приду сюда после пира, — поспешно промокнув слезы, шепчет Юлия. — Ожье, мы пойдем к аббату, как только тебя сменят! Но если он откажет… что тогда, Ожье?

— Господь милостив, Юли, — шепчет в ответ Ожье. — Господь милостив…

3. Смиренный Анже, послушник монастыря Софии Предстоящей, что в Корварене

Господь милостив, шепчу я. Шепчу, не веря. Я отвык от проклятого своего дара, я почти позабыл, как это бывает! Я ведь больше года делал вид, что ничем не отличаюсь от других, — и надеялся вовсе забыть, что это не так. Голодал, бродяжил, тонул во мраке — но не заглядывал в прошлое. Даже за великие деньги, что предлагал тот себастийский купец в трактире на въезде в Корварену, — отказался. Потому что не все купишь за деньги…

Того, что потерял я, — не купишь. Мне хватило последнего раза… и никогда, никогда, никогда я бы не сделал этого снова — если бы не дознание. Я ведь горд порученным… Конечно, я должен гордиться, мне ведь великое дело доверено! Деяние во славу Господа.

Я стараюсь отринуть постыдный страх. Я вспоминаю увиденное глазами Юлии… небольшое усилие — и память о видении становится отчетливой и яркой. Куда ярче мира вокруг…

И я тону в чужих чувствах — словно впервые случилось это со мной. Любовь юной девушки, такой легкомысленной с виду, с веселыми глазами, с белой кожей северянки…

Любовь, страх разлуки и страх отцовского проклятия.