Быстро и незаметно летели дни. Работа стала для Эриксона привычной, необходимой как воздух. Но смутные догадки все чаще возникали где-то на самом краешке сознания. Как-то утром, пока отец завтракал, дети забежали в спальню поиграть с косой. Услышав их возню, Эриксон вскочил, быстро прошел в комнату и отобрал косу. Он так встревожился, что даже не стал их ругать, но с этого дня в доме коса была всегда заперта на замок.

Дрю больше не пытался отлынивать от работы и каждое утро шел на поле. Он косил как одержимый, а в голове проносились смутные разрозненные мысли.

Взмах косы, взмах, еще, еще… С каждым взмахом лезвие с шипением срезает ряд колосьев. Ряд за рядом, шелестя, ложится Эриксону под ноги. Взмах…

Старик и мертвые пальцы старика, сжимающие колос.

Взмах.

Бесплодная земля и золотая пшеница на ней.

Взмах.

Невероятное, немыслимое чередование зеленого и золотого.

Взмах.

Поле закрутилось перед глазами, мир стал тусклым и нереальным. Выронив косу, Эриксон стоял посреди желтого водоворота, согнувшись, как от сильного удара в живот, и глядя перед собой невидящими глазами.

— Я убил кого-то, — выдохнул он, падая на колени рядом с лезвием и хватая ртом воздух.

— Скольких же я убил?!

Раскалываясь на куски, мир в полной тишине крутился каруселью вокруг Дрю, и только в ушах звенело все громче и громче.

Молли чистила картошку, когда в кухню, шатаясь, волоча за собой косу, вошел Эриксон. В глазах у него стояли слезы.

— Собирай вещи, — пробормотал Эриксон, глядя себе под ноги.

— Зачем?

— Мы уезжаем, — тусклым голосом ответил Дрю.

— Как это, уезжаем? — не веря своим ушам, переспросила Молли.