— Помнишь, этот старик… Знаешь, чем он здесь занимался? Это все пшеница, эта коса — когда ею косишь, косишь чужие жизни. Срезаешь колосья, а гибнут люди. С каждым взмахом…

Молли поднялась, отложила нож и картофелину, осторожно сказала:

— Мы столько проехали, так долго голодали, ты так изматываешься каждый день на этом поле. — Она слабо попыталась перебить мужа.

— Там, в этом поле голоса, печальные голоса. Они просят меня не делать этого… Не убивать их…

— Дрю…

Он продолжал, будто не слыша:

— Пшеница растет как-то по-дикому, словно свихнулась. Я тебе не хотел рассказывать. Но что-то здесь не так.

Молли не отрываясь смотрела на мужа, в его пустые прозрачные глаза.

— Думаешь, я спятил? Но я и сам не могу в это поверить.

Господи Боже мой, я ведь только что убил свою мать.

— Прекрати! — попыталась прервать его Молли.

— Я срезал колос и понял, что убил ее.

— Дрю, — испуганно и зло вскрикнула Молли, — замолчи, наконец!

— Ох, Молли, Молли, — вздохнул он, и коса со звоном выпала из ослабевших пальцев.

Она подняла ее и торопливо запихнула в угол.

— Десять лет мы живем с тобой, десять лет. Все эти десять лет мы не ели досыта. Наконец-то у нас все как у людей, и ты что же, хочешь все сломать?

Она принесла Библию; шелест перелистываемых страниц напоминал шелест колосьев на ветру.

— Сядь и послушай, — сказала она и начала читать вслух, незаметно наблюдая за тем, как меняется лицо ее мужа.

Теперь она читала ему вслух каждый вечер.

Где-то через неделю Дрю решил съездить в город на почту и узнал, что его ждет письмо «до востребования».

Домой он вернулся сам не свой, протянул жене конверт и бесцветным голосом сказал:

— Мать умерла… во вторник днем… Сердце…

Потом добавил:

— Приведи детей и собери еды в дорогу. Мы едем в Калифорнию.