Двое пьяных ковбоев стали задевать какого-то хмурого парня, одиноко тянувшего свое виски-сода. И когда один из них плеснул пивом на столик хмурого молодого человека, тот встал, спокойно надел шляпу, подошел к пьяному и, схватив его за шиворот, перебросил через весь бар. Пьяный шлепнулся на стойку, как раз на гордо сверкающий цилиндр старика. Цилиндр жалобно крякнул, и из блестящего бока вылезла пружинка.

Тут заревели сразу трое: старик Вискерс и оба пьяных. Еще секунда, и дело дошло бы до пальбы, но незнакомец поднял руку и хладнокровно сказал:

– Минуту, джентльмены. Прежде чем пытаться пристрелить меня, подумайте об этом хорошенько.

Он вынул оба своих кольта и обратился к Сибилле:

– Стойте спокойно, мисс.

Потом поднял оба револьвера – бац, бац, бац, и над головой Сибиллы появилась надпись из пуль:

«IDAHO».

Наступила минута молчания. Затем восторженный шепот пробежал по бару:

– Вот так штука…

– Это настоящий стрелок…

– Я знал только одного человека, который мог делать такую штуку, – проворчал Вискерс. – Это Сова Фостер. Он еще выводил рамку из пуль вокруг надписи.

– Ну, этот был чином повыше меня, – весело сказал незнакомец и, подойдя к Сибилле, нежно спросил: – Вы не испугались, мисс?

– Нет, – ответила Сибилла.

С этого момента Идаго-Аткинс прилип к стойке, топтался около нее с утра до ночи и совершенно вытеснил Вилли от стойки и из… судя по веселому щебетанию Сибиллы, и из ее сердца.

Вилли не сдавался. Целыми вечерами он простаивал у стойки в надежде улучить момент и объяснить Сибилле всю нелепость создавшегося положения. Но ни Сибилла, ни Аткинс не обращали на него ни малейшего внимания.

Она болтала о тысяче вещей: о нарядах, о виски, прическах, весне и нападении на поезд, а Аткинс сиял как именинник и глупо ухмылялся.