Наконец Вилли набрался храбрости и решился заговорить, но после первого его слова Аткинс сдвинул брови и сказал:

– Выйдем на минутку.

И когда они вышли, Аткинс произнес:

– Я никогда не убивал иначе как защищаясь, но на этот раз я готов сделать исключение для вас или для всякого, кто будет вторым по эту сторону стойки. Поняли? Прощайте.

Вилли провел бессонную ночь и наутро поделился своим отчаянием со стариком Вискерсом.

– Что же делать, сынок, – развел тот руками. – Женщину берут с бою… А разве кто-нибудь в этой округе выйдет на бой с Идаго-Аткинсом?..

– Значит, молчать?! – в отчаянии завопил Вилли. – А моя любовь? А ваш цилиндр?!.

Старик помрачнел.

– Цилиндр…

И мигом вспомнил старую обиду, забытую в эти тревожные дни.

– Цилиндр… гмм… я подумаю…

Вискерс думал, Вилли предавался отчаянию и страховым полисам, а Аткинс терроризировал всю округу: никто не смел подойти к стойке, когда он беседовал с Сибиллой.

И вот однажды Вискерс сказал:

– Потерпи немного, сынок, я, кажется, придумал. – Запряг свою тележку и уехал.

Вернулся он через два дня в сопровождении маленького старичка, у которого были унылые висячие усы и выцветшие голубые глаза.

А вечером в самый разгар веселья, когда все столики были заняты, тихий старичок медленно пробрался через зал, облокотился на стойку, где Сибилла болтала с Аткинсом, и, взяв его бокал с виски-сода, стал невозмутимо тянуть напиток.

Все умолкли.

Аткинс побагровел, Сибилла побледнела, зрители разинули рты…

– Эй, вы… – закричал Аткинс.

Старичок уставился на него сонными выцветшими глазками и полез в карман… Аткинс быстрее молнии выхватил револьвер… а старичок вынул красный платок и шумно высморкался.