Но я ведь бегал по лесу за Гердой и не орал при этом от боли. Это факт. Вопрос: как это возможно? Ответ: это возможно, только если нога здорова. Поэтому снимаем шину, не нужна. Я снял шину, бодро поднялся и, не раздумывая, запрыгал на одной ноге. Ну вот! Здоровая нога. Значит, и повязка на ребрах не нужна. Я засунул руку под футболку и сорвал повязку — никакой боли. Закатал футболку с курткой и осмотрел свою рану — даже бледного рубца не осталось. Вывод прост: раз я в другом мире, то меня исцелил переход в этот мир или этот переход занял достаточно времени, чтобы раны зажили, что, впрочем, без разницы.

— Шьто ти дьелять?

— Вот видишь? — Я ткнул в свои ребра. — Еще вчера здесь было пулевое ранение, а сегодня его нет, моя нога вчера была сломана, а сегодня нет. Это продолжение вереницы невозможных вещей, которые произошли. Давай-ка это отметим!

Отметили, но на этот раз без психоза, по половинке, потом еще по одной, и еще по одной и, конечно, под «францюзький чоколадка».

— Ф тебья стрельять дойче зольдат? — наливая себе очередную «половинку», спросила Герда.

— Не… Это, эти, полицаи… Не те полицаи, что на службе у немцев, а наши, менты, в общем, милиция. Ферштейн?

— А! Русиш милицай? Ен-Ка-Фе-Де? Наркомьят фньютрених дьел? Почьему они в тебья стрельять? Потому шьто ти ньепрафильний?

— Нет. Я, видишь ли, ограбил одного ба-альшого милицейского чиновника, что-то вроде вашего Геринга, такой же большой и жирный. А он обиделся…

— Ти грабьитель! — обрадовалась Герда — Ти есть обкрасть большой толстий полициянт! Ти есть фраг фатерлянда!

Герда радостно ткнула в меня пальцем и разразилась смехом.

— Ето корошо, — отсмеявшись, сказала она. — Ето нюшно… отмьетить!

— Да не вопрос! Теперь я наливаю!

— Я-я. «Укряиньська с пьерцем». Гут. Корошо, очьень корошо!

Дожился… пью водку с фашисткой, хотя, если честно, эта Герда — еще та дамочка, и форма ей идет даже очень.