Баржа зависла над останками истории космоплавания, и грузовые люки разверзлись, выпуская тухлую лавину яиц. Казюлин проводил взглядом свои надежды на двухнедельный отпуск, сдержанно чертыхнулся и бесцельно оглядел окрестности.

Над анилиново-психоделичным пейзажем возвышался зеленокожий абориген. Не обращая на баржу ни малейшего внимания, он воздевал руки к низкому светилу, щурил стрекозиные глаза и выкрикивал в небо:

– Плата! За! Неза! Виси! Мость!

В звуках чужой речи угадывался галактосуржик; Казюлину стало так интересно, что он высунулся в люк.

– О, великий бог корня, – взвыл абориген, явно играя на публику. – Я не понял, что значат твои слова.

Шаман, – с уважением подумал Казюлин. И тут его осенило.

– Милейший! – позвал он аборигена. – Не будете ли вы любезны подсказать мне…

Бомж во все глаза пялился в иллюминатор. Сегодня бог корня был особенно щедр, он опустил к ногам видящего корабль, что умеет плавать в большой пустоте. Бог подарил ему путешествие к звездам, которые теперь сверкали и подмигивали с черного покрывала большой пустоты точно так же, как вечерами поблескивали на свалке химические лужи.

– И как их готовить? Э, милейший?

Абориген с сожалением оторвался от иллюминатора. Капитан тщательно вымыл порцию собранных на свалке грибов и уложил в глубокую миску. Над ворсистыми шляпками поднималось слабое голубое свечение.

– Их не надо готовить. Их надо вкушать.

– Жевать, сосать, нюхать, втирать? – деловито уточнил капитан.

Бомж задумался.

– Впитывать…

– М-да, – покачал головой капитан. – Очевидно, как придется. Что ж, приступим.

Капитан сунул голубую шляпку в рот, скривился, но старательно прожевал. Зеленый человечек выбрал самый яркий гриб, втянул безгубым ртом, сощурил непроницаемые стрекозиные глаза.

– Как вас зовут, милейший? – расслабленно поинтересовался капитан.

– До того, как я узнал бога корня, меня звали Нья, – обстоятельно ответил тот. – А после меня прогнали из дома и перестали звать.