В десять утра, после завтрака, Карлсен выбрал троих сопровождающих для высадки на корабль. Решили, что пойдут Крэйджи, Айве и Мерчинсон, второй инженер. Мерчинсон был высоченным атлетом; находясь с ним рядом, Карлсен всегда чувствовал себя как-то спокойнее. Дабровски зарядил мини-камеру в расчете на двухчасовую съемку. Он заснял, как астронавты облачаются в скафандры, причем поочередно задавал каждому вопрос: как, дескать, сейчас на душе? Видно, уже заранее настраивался на телефильм.

У Стайнберга, рослого молодого еврея из Бруклина, вид был разбитый и унылый. Карлсен подумал: парень, видно, расстраивается, что не берут на корабль.

- Как оно, Дейв? - бодро спросил он.

- Да так, - вяло отозвался тот. Увидев, как капитан недоуменно поднял бровь, добавил: - На душе как-то пакостно. Не нравится мне. Я про эту вот развалину. Что-то в ней... недоброе.

У Карлсена внутри екнуло - вспомнилось вдруг: ведь Стайнберг почти те же слова сказал, прежде чем, "Гермесу" едва не пришел конец на астероиде Идальго. Твердая на вид поверхность тогда неожиданно просела, повредив у корабля посадочную ферму и покалечив Диксона, геолога. Диксон через двое суток скончался. Карлсен подавил в себе тревожное предчувствие.

- Ясное дело, страшновато. Вид у этой чертовщины, надо сказать... Замок Франкенштейна.

- Пару слов, Олоф? - окликнул Дабровски. Карлсен пожал плечами. Нашел, понимаешь ли, время - превращать работу в балаган. Хотя, понятно, и это тоже - часть программы. Карлсен опустился перед камерой на круглый стульчик. В голове - хоть бы мыслишка, все какие-то дурацкие расхожие фразы. Дабровски, горе-режиссер, взялся помогать с началом: