— Она… не выносит одиночества, — с некоторым затруднением проговорил Сандро. — Не могла бы ты в наше отсутствие ее навещать?

— Зачем? — неосторожно вырвалось у Деметриче.

— Ну… для меня… — Сандро запнулся. — У нее совсем нет друзей, а с женщинами она сходится плохо. Вдовам и так-то живется не очень легко. Если бы у Эстасии появился любовник, все бы пошло по-другому. Она обрела бы душевное равновесие, и я перестал бы тревожиться за нее. Но в нашем доме возможностей для этого практически нет. Симоне ничего подобного не потерпит. Он ведь большой праведник, наш Симоне…

Огонь в камине наконец разгорелся, ровное пламя пожирало поленья, их потрескивание походило на чье-то немолчное бормотание. Деметриче нахмурилась.

— Я даже не знаю…

Сандро вновь приблизился к ней, в его угловатом лице читалось смущение.

— Пожалуйста, дорогая. Я бы не просил, если бы обстановка была мало-мальски нормальной. Но сейчас Эстасия сама не своя. Симоне ее постоянно изводит. Его проповеди и нотации…

Он примолк, не желая осуждать брата впрямую.

— Симоне… он, видишь ли, очень печется о ее бессмертной душе, забывая, что у нее могут быть и иные желания. Он не видит, как ей тяжело.

— Мне доводилось его слышать, — отозвалась Деметриче. В тоне ее проскользнул холодок. — Он однажды сюда наведался… в прошлом году. Чтобы осудить поступки Лоренцо и заклеймить его недостатки.

— Святой Григорий, помоги мне! — Сандро пришел в сильное замешательство. — Я ничего об этом не знал! Он никогда не… Это наказание какое-то! Он стал несносен, он обличает, пророчит и всех поучает, как жить! Можешь представить, что от него терпит Эстасия! Когда тебя день-деньской наставляют на путь истинный, невольно захочется согрешить.

Он вновь замолчал, подыскивая слова.