– Ого! Так вы и Гофмана знаете?

– И Гофмана, и братьев Гримм, – с важностью сказал Степан Васильевич. – Но скажу я так, что сказки ихние немецкие намного наших страшнее. Я вот сроду людей не пугал. Смешил – это да, удивлял – это да, а пугать с души воротит. Ты-то хоть меня не забоялся?

– Я привык, – сказал Николай Николаевич застенчиво. – Со мной даже вещи неживые разговаривают. Диван, например: „Сукин сын ты, – говорит, – Николашка, совсем ты, – говорит, – меня засалил“.

– Этот? – Кот обнюхал диван, подозрительно фыркнул. – Этот может. Дух от него подлый исходит.

Посидели, помолчали.

– Значит, к книгам приставлен… – задумчиво повторил Степан Васильевич. – Это хорошо, конечно. Служба тихая…

– Тихая-то тихая… – ответил Николай Николаевич – и тяжко вздохнул.

– Вот те слава! – удивился кот. Он спрыгнул с дивана и, подойдя к Николаю Николаевичу, сел у его ног, заглянул снизу.

– Что ты, Колюшка, что сгоревался? – ласково спросил он. – Скажи.

– А, Степан Васильевич, всё то же, – отвечал Николай Николаевич. – Принес вот песку, а зачем? Всё равно ты от меня уйдешь, и опять я один останусь… – Он махнул рукой. – Ну да ладно. Ты-то здесь не скучал? Молочко не кислое попалось?

– Может, и кислое, только я его давно съел. Ты бы мне нарушил хлебца, что-то меня на твердую пищу потянуло, от молока в животе брюнчит.

– Да брось ты „хлебца“, – засуетился Николай Николаевич. – Вот я тебе тут кое-чего вкусненького купил.

– Наедки-накуски, что ли? – поморщился кот. – Не люблю. Мне бы хлебца ржаного… Э, да это рыбкой запахло. Стар я стал, не учуял от двери.

– Любишь рыбку? – обрадовался Николай Николаевич.

– Люблю… – умильно сказал Стёпа. – Я ведь кот морской, с побережья.

7