– Минуту! – Калерия Ивановна прислушалась, встала, на цыпочках подошла к двери в комнату со стеллажами, взглянула, лицо ее осветилось.

– Идите-ка сюда, – позвала она больше лицом, чем голосом, и улыбнулась.

Николай Николаевич встал, поправил волосы, дернул шеей. Подошел.

– Вот вам „доверие окрыляет“.

В глубине комнаты, между темными стеллажами на фоне светлого окна стояли обнявшись дивная фея и её мальчик. Как и когда этот свин ухитрился туда проскользнуть – оставалось загадкой. Собственно, обнимала лишь фея: руки мальчика были заняты совсем иными делами. Коротенькое феино платьишко было задрано чуть ли не по пояс, виднелись сиреневые трусы.

Всё поплыло у Николая Николаевича в глазах, от головокружения он вынужден был ухватиться за косяк.

– Ну? – торжествующе спросила Калерия Ивановна.

Николай Николаевич повернулся и поплелся к своему месту.

Триумфатор вновь превратился в сверчка, но сверчка раздавленного, больного.

Как это часто после сильных потрясений случается, у Николая Николаевича остро схватило живот.

– Простите, молодые люди, – ласково сказала Калерия Ивановна.

В глубине комнаты – движение. Посыпались с полок книги.

– Еще раз прошу прощения, что помешала вашим неотложным делам, – сказала эта старая язва и с достоинством возвратилась к столу.

Николай Николаевич сидел, углубившись в чтение журнала. Большие уши его были напряжены: вот ребята ставят книги на место, поспешно, не глядя друг на друга.

Вот фея что-то тихо сказала, парень шепотом выругался: „Ч-черт!“ Выходят вместе, вышли…

Запирают дверь.

Запирают открытый доступ.

Запирают навек.

– Спасибо, – прохрюкал над ухом у Николая Николаевича клятый свин.

Холодно звякнул о стекло стола ключ. „За что?“ – вскрикнул маленький Николай Николаевич внутри большого мохнатого сверчка. Он хотел им добра, он всем хотел добра. Он никому не хотел зла, за что?