Да вот не было у Николая Николаевича друзей, не собирались у него компании, и в гости его, естественно, не звали.

Институтские друзья переженились и позабыли Николая Николаевича, а сослуживцев у него было не густо: Николай Николаевич работал в районной библиотеке. – „Одному лишь тебе позволяла целовать свои смуглые плечи…“ – пел Николай Николаевич, понурив голову.

– Это я при тебе не стесняюсь, – положив ладонь поверх струн, сказал наконец Николай Николаевич. – А чтоб при людях гитару взял – да лучше умру. Спрашивается, зачем умею? Ведь для людей живем, напоказ, что бы там Монтескье ни говорил по этому поводу. Может быть, темные очки завести, а, киса?

Киса открыл один глаз, посмотрел внимательно и снова закрыл. Хвост его выбился из-под рубахи, барский, пушистый, и под светом настольной лампы запылал на сиденье дивана золотым огнем.

– Постой, да ты же был серый! – удивился Николай Николаевич и сдернул с кота рубаху.

Перед ним, развалясь на диване и даже как бы избоченясь, лежал роскошный желто-красный зверь с золотым, как утренняя заря, хвостом. Шерсть его, полная электричества, искрилась, отдельные темно-красные пряди лежали мягко и шёлково, как перья на петушиной груди. Снежный пух на животе шевелился, и когти были лениво выпущены из всех четырех белых в рыжую полосочку лап.

– Ишь, распушился, как мальва, – сказал Николай Николаевич и потрепал кота по спине.

Тот благосклонно принял этот знак внимания, но не шевельнулся, только неохотно подался под его рукой.

– Как же назвать тебя в свете данного обстоятельства? Может быть, Тиглат-Палассар?

– Ну, это уж глупость твоя, – брюзгливо сказал кот.

– Что? – удивился Николай Николаевич.

– Я говорю, глупость твоя, – повторил кот. – У меня, миленький, свое имя есть.

Голос у кота был негромкий – сипловатый старческий тенорок. Говорил он без напряжения, вскидывая только иногда мордою, как бы заикаясь.