Теперь у него больше не было тела. Оно исчезло. Совсем. То есть оно осталось, но при этом было выключено, как под наркозом, внутри же все пылало и вибрировало. Казалось, нож гильотины аккуратно отделил его голову, и вот теперь она, сияя, лежала на подушке, залитой лунным светом, а тело все еще жило, но принадлежало уже кому-то чужому. Болезнь поглотила его — и, поглотив, воспроизвела сама себя.

И короткие волоски на руках, ногти и шрамы на ногах, и родинка, маленькая, на правом бедре — все было воссоздано безупречно.

Я мертв, думал он, меня убили, и все же я жив. Мое тело умерло, теперь это просто болезнь, и ведь никто никогда об этом не узнает. Я буду ходить, гулять, но это буду уже не я, а нечто другое. Что-то настолько плохое, настолько злое, что мне даже и не представить. И это нечто станет покупать ботинки, пить воду, и, быть может, через какое-то время женится, и будет плодить новое зло в несметных количествах! И никто не будет подозревать об этом…

Теперь волна тепла заскользила вверх по шее, ударила в щеки, и они зажглись, будто он выпил стакан горячего вина. Губы пересохли и воспалились, а веки словно охватило огнем. Из ноздрей маленькими язычками вырвалось голубое пламя.

Ну вот и все, подумал он. Сейчас это захватит голову и укрепится в глазах, в каждом зубе, в каждой извилине мозга, в каждой волосинке и ложбинке ушей. И от меня совсем ничего не останется.

Он чувствовал, как мозг наполнился кипящей ртутью. Как левый глаз будто улитка ввернулся сам в себя, а затем вынырнул уже иным. Он ослеп на левый глаз. Левый глаз больше ему не принадлежал. Теперь это была вражеская территория. Язык исчез, его словно отрезали. Левая щека онемела. Левое ухо не воспринимало звуков. Оно тоже принадлежало кому-то другому. Это нечто, зародившееся в нем, и были те самые минералы, подменившие суть дерева, болезнь заменила каждую живую здоровую клетку.