Нас с братом поселили вместе — в комнате на втором этаже. Там были зеленые в цветочек бумажные обои, шелушащиеся от ветхости, и столь же ветхая пожелтевшая тюлевая занавеска на пыльном окне. Спать мы должны были — о чудо! — прямо на полу, на старых соломенных матрасах. Белье, правда, присутствовало, но было все в швах и заплатках и расползалось от каждого движения.

Пристроив нас и дав исчерпывающие инструкции, чем и когда кормить, во что одевать и в какое время укладывать спать, папа с облегчением отчалил. И мы помахали ему вослед с не меньшей радостью. Точнее, помахала одна я — братик в момент отъезда "москвича" интенсивно исследовал двор и даже не оглянулся.

Баба-тетя тут же наплевала на инструкции, накормив в неурочное время вкуснейшими зелеными щами с домашней сметаной и посоветовав ходить босиком и одеваться так, "чтоб не запариться".

Днем я исследовала сад и огород и провела время насыщенно и приятно: в компании клубники, черной смородины, двух коз и выводка цыплят. Но поздним вечером, забравшись под одеяло с вылезающей отовсюду ватой, в незнакомом месте, наполненном странными шорохами и чужими запахами, струхнула. Долго крепилась и сопела, но не выдержала — разревелась. Сперва тихо, стараясь не нарушать ровный ритм дыхания быстро провалившегося в сон брата. Но страх не уходил, а нарастал. И я завыла в голос, уже не думая ни о чем и ни о ком.

Из-за собственного воя я не расслышала шагов. Фигура Рината, выросшая в темноте, вызвала еще больший приступ ужаса, а значит, и слез.

— Что ты ревешь?!

— М-м-мне страшно…

Брат присел на край моего матраса и тяжело, по-взрослому, вздохнул.

— И кого ты боишься? Здесь нет ни души, кроме нас с тобой.

— Я домо-ой хочу… Здесь все… все… шуршит и пахнет…

— Ну и пусть пахнет. Не серой ведь, как в аду. И не туалетом.

За дверью послышались тяжелые шаги, и Ринат мгновенно переместился на свое ложе.