Конечно, подобные дикие выходки Деев безнаказанными не оставлял и Сашу как мог воспитывал, приобщал к культуре и цивилизации. То есть — попросту нещадно драл. Офицерским ремнем, импровизированными розгами, конской упряжью и даже хлыстом. За всякие провинности — за накрашенные сурьмой глаза и выпачканные в хне ногти, за нестриженные волосы, за то, что не по уставу одет, за то, что мало читает книг и газет, за то, что молится Аллаху, за ненадлежащее хранение оружия, за уведенных из соседних аулов коней (Баев был мастер на такие проделки!), за «дикарскую» любовь к ювелирным украшениям, за слабость к шелковым подушкам и мягким коврам и сладостям, но больше всего за патологическую страсть к роскошной конской сбруе. Баев орал и плакал. Часами. Да так, что его звонкие вопли и причитания на неведомом наречии разносились по всей округе. Рядовые красноармейцы при этом в ужасе украдкой крестились и с замиранием сердца ожидали рассвета, опасаясь найти голову комдива аккуратно отрезанной бритвой, а наилучших коней — не найти вовсе, как и самого юного представителя басурманского отродья.

А вот бдительные граждане — из тех, что по образованней — вроде военного медика, строчили рапорта, куда следует про антипедагогические действия комдива в отношении юного гражданина советского Туркестана. И вот в один прекрасный день товарищ Деев Сашу усыновил. Вполне официально. Тогда писаки успокоились — ведь одно дело, когда красный командир почем зря лупит свободного советского гражданина. А другое дело — если отец сына воспитывает.

Воспитательные методы комдива Деева оказались весьма эффективными. Не прошло и года, как вымуштрованный Баев, облаченный в кавалерийскую форму, умытый и остриженный не только бойко болтал по-русски, но и переводил речи местных жителей и пленных, и даже различные документы чуть не со всех тюркских языков, и поэтому стал человеком совершенно незаменимым.