Еще через год умненького Сашу стали брать на серьезные переговоры в штаб округа и армии. Стрелковое искусство Баева тоже было вознаграждено. За на редкость меткую стрельбу Сашу нагадили грамотой штаба округа. А за хороший почерк и аккуратность при работе с секретными документами — новым маузером. Но и официальное наказание в послужном списке Баева имелось — он получил пять суток гауптвахты со странной формулировкой в приказе «за неоправдано суровое обращение с пленными». Даже обладавший богатой фантазией и личным боевым опытом, и не понаслышке знакомый с традициями Восточного фронта Прошкин затруднялся предположить что такого выдающегося мог совершить юный Баев что бы такой строгий приказ издали? Конечно, Прошкину было любопытно узнать, но спросить у самого Баева он не решился, а больше спросить было не у кого.

При этом Баев, официально считавшийся адъютантом комдива Деева, был начисто лишен присущего адьютантско — писарскому племени холуйства и подобострастия. Даже с самыми высокими командирами и комиссарами наглый отрок держался совершенно на равных. Единственное, что роднило Сашу с канцеляристами, писарями и барышнями машинистками — так готовность каждую минуту разрыдаться по любому поводу. И даже без такового. Впрочем, со слезами Баев тоже никогда не промахивался — плакал исключительно своевременно и при большом скоплении сановных зрителей. Потому причитания его вроде того что «лошадку нечем кормить» или «новое седло забрали для нужд штаба», рыданьями сопровождавшиеся, находили живой и самый положительный отклик в суровых сердцах военного руководства. «Лошадке» выписывали отборный корм, а реквизированное командным повелением роскошное седло возвращали зареванному Саше. Но, такие слезы Саша отирал вовсе не пробитым в боях рукавом. Нет. Для этих целей в его карманах всегда имелось два — три крахмально белых, хрустящих носовых платка.

Еще, Баев так и не мог исцелится от себоритского пристрастия к богато украшенной конской сбруе. Так и ездил с искрящимися редкими каменьями и серебром уздечками, с перламутровыми мундштуками и изящно украшенным седлом. За эти совсем не пролетарские ухватки боевые товарищи, все так же за глаза, именовали повзрослевшего Баева «Князем», и считали, что равнодушный к воинской карьере и званиям Саша готовит себя в дипломаты или деятели Коминтерна.