Элрик прикоснулся к своему лбу, почувствовал капли пота на нем. Он подумал, сколько могла бы стоить каждая капелька на открытом рынке. Ему эта мысль показалась забавной. Сможет ли он выделить столько пота, чтобы хватило купить ему воды или хотя бы немного вина? А может, такая вот выработка влаги противоречила странным водным законам Кварцхасаата?

Он снова скользнул взглядом по столбу света, и ему показалось, что он увидел людей: вероятно, городские стражники пришли обследовать его обиталище и проверить, есть ли у него лицензия на производство пота.

Потом ему показалось, что ветер пустыни, который всегда был где-то рядом, проскользнул в комнату, принеся с собой небольшую компанию элементалей, возможно, ту группу, которая доставит его в конечный пункт его пути. Он испытал облегчение. Он улыбнулся. У него было несколько причин радоваться тому, что его борьба подходит к концу. Может быть, он скоро воссоединится с Симорил.

Скоро? Какое значение имеет время в царстве, где нет ни начала, ни конца? Может, он должен дождаться вечности, прежде чем воссоединиться с Симорил? Или просто мимолетного мгновения? Или он никогда не увидит ее? Может быть, впереди у него теперь только ничто, пустота? Или его душа вселится в какое-нибудь другое тело, возможно, такое же больное, как нынешнее, и ему снова придется решать нерешаемые задачи, снова оказаться один на один перед страшными нравственными и физическими проблемами, которые преследовали его с того самого дня, как кончилась его юность?

Разум Элрика уносился все дальше и дальше от логических рассуждений – так тонущая мышь, которую уносит все дальше и дальше от берега, перед концом, несущим забвение, начинает бороться еще отчаяннее. Он смеялся, он лил слезы. Он бредил и иногда засыпал, а жизнь тем временем уходила из него вместе с парами, поднимающимися над его странной, костяного цвета телесной плотью. Любой посторонний увидел бы в нем какое-то уродливое, больное животное, никак не принадлежащее к роду человеческому, агонизирующее перед смертью на грубом ложе.