Дальше - не помню. Полная отключка. Вернувшееся сознание имеет лицо нашего обэжиста Александра Федоровича Проценко.

      - Живой? - Проценко помогает мне подняться с мокрого асфальта. - Голова как, не кружится? Не тошнит?

      - Не, - отвечаю, подношу руку к лицу. Пальцы густо окрашиваются кровью. Губы онемели, левый глаз не видит. - Я голову руками закрывал.

      - Молодец. Чуть-чуть я не успел.

      - Вы что, шли за мной?

      - А ты как думал? Я ведь с этой гопотой мелкопузой давно воюю. Моя воля бы была, своими руками передушил бы. Доброе у нас государство, носится с пьянью, а они в благодарность по подъездам гадят, да таких вот Костянов рожают, тюрьмы да психушки работой обеспечивают... Крысы трусливые. Как меня увидели, сразу кто куда. Против молодца и сам овца. Нигде не болит?

      - Проходит уже.

      - Разукрасили они тебя, однако. Пойдем, тут водопровод есть, умоешься.

      - Ничего, все нормально, - я пытаюсь улыбнуться, но разбитые губы не слушаются меня. - Главное, я не струсил.

      - Это точно, - Проценко треплет меня за плечо. - Только не надо так вот на рожон лезть. Здоровье и жизнь дороже.

      - Спасибо, Александр Федорович.

      - Завтра напишем с тобой заявление, возьмутся за этих гавриков.

      - Ничего я не буду писать. Сам разберусь.

      - Это, конечно, хорошо, что ты сам хочешь разобраться. Но дело ведь не в благородстве, а в страхе. Эти... они же всю школу запугали. Будем и дальше их терпеть?

      - Не буду я писать заявление, - повторяю я, поднимаю свою сумку и делаю несколько шагов вперед. Побитое тело ужасно болит, ноги дрожат, во рту медно от крови. В мою спину впивается тяжелый взгляд обэжиста.