Если, конечно, выдержат веревки.

И снова она обратила свои сбивчивые молитвы к Богу, в которого не верила, пока не нуждалась в нем.

Ей хотелось увидеть всех своих близких, сказать им, как много они для нее значат. Она чувствовала тоску по жизни.

Веревки устрашающе трещали.

— Осторожнее! — крикнул отец Марты.

Виллему почувствовала, как чьи-то руки ухватились за ее израненные щиколотки. Другие руки ухватились за руки ее спасителя.

Они были наверху!

Под ними был страшно крутой обрыв, на краю которого и стоять-то опасно. И ради нее совершенно незнакомый человек рисковал жизнью!

Она была тронула до глубины души, она плакала от благодарности.

Медленно опускалась она в густую траву. И, по закону подлости, упала прямо лицом вниз — и так и осталась лежать, не смея пошевелиться.

Она чувствовала под собой твердую землю! Заботливые женские руки поправляли на ней одежду. Ее перевернули на спину.

Виллему смотрела на черные верхушки елей, вырисовывающиеся на вечернем небе. Она видела серьезные лица, озабоченно глядевшие на нее.

— Спасибо, — прошептала она, — спасибо вам всем, спасибо за то, что вы спасли мне жизнь! Мне так хотелось жить!

— Сколько же Вы пролежали так, фрекен? — спросила мать Марты, растирая руками замерзшие ладони Виллему. И когда мужчины развязали веревку на ее щиколотках, она, наконец, почувствовала, что замерзла: в своем смертельном страхе она совершенно не чувствовала холода.

— Сколько… — прошептала она со сведенным судорогой лицом. — Я не знаю. Думаю, что с полудня.

— Господи, — пробормотал один из мужчин, в котором она узнала фермера из-под Гростенсхольма, соседа родителей Марты. Двое других были его сыновья. — Вы можете стоять на ногах?

— Да, могу, — ответила она и неуклюже поднялась. Но в следующий миг ноги у нее подкосились. — Нет, не могу… — растерянно произнесла она.