— Я уверена, что твои родители согласятся с нами, — сочувственно сказал Маттиас раздраженному и униженному Никласу. — Нам нужно поговорить с ними, мы все вместе решим, что делать.

— Можно мне подняться к Ирмелин?

Ее родители замялись.

— Думаю, можно, но… не делай опрометчивых поступков, Никлас!

Он кивнул, плотно сжав рот, и вышел из гостиной.

Маттиас провел рукой по глазам. Их с Хильдой оглушила эта новость.

— Значит, ты пришла, Виллему… — рассеянно произнес он, — у тебя такой испуганный вид! Не посмотреть ли нам твои болячки?

— Не стоит, это не опасно, мне просто нужно смыть грязь. А это я могу сделать и дома. Но если мама увидит меня в таком разукрашенном виде, то…

— Да, конечно, оставайся здесь, — с обычным своим дружелюбием сказала Хильда, хотя было видно, что мысли ее далеко.

Начиная с этого дня, Виллему во многом переменилась. Она стала тихой и задумчивой, она вздрагивала, если родители нарушали ход ее мыслей, зовя ее к столу или спрашивая о чем-то в гостиной.

У Виллему начался период плодотворного самопознания.

И недели через две она закрылась в своей комнате и написала письмо Доминику.

«Дорогой друг!

Ты будешь, наверное, удивлен, получив от меня письмо, ведь до этого я никогда тебе не писала.

Дело в том, что я чувствую себя совершенно растерянной, мне не с кем поговорить. Вокруг меня происходит так много всяких событий, но я чувствую себя так, словно нахожусь в огромном пустом пространстве, где нет ничего реального. Я так напугана — неизвестно чем, и не осмеливаюсь сказать об этом родителям. Я и так доставляю им столько хлопот!

В детстве мы так дружили, в особенности, ты, я и Никлас — трое, имеющих кошачьи глаза. И хотя ты часто дразнил меня, я чувствовала себя у вас как дома.