Она отчаянно прильнула к нему, задыхаясь от слёз.

– Я знаю. Я чувствую, что этот сон предвещает нашему сыну великое будущее. Но ведь я же мать. Разве я могу допустить, чтобы мой ребёнок умер?..

Четырнадцать лет спустя

– Садись, сын. – Отец кивает на скамью.

Я сажусь за наш большой обеденный стол.

Отец молча смотрит на меня, поглаживая ухоженную бороду.

Я знаю, зачем он позвал меня. Я знаю, о чём он хочет поговорить. И я знаю, что из этого ничего не выйдет.

Совсем ничего.

И дело вовсе не в моём упрямстве, я просто делаю то, что считаю нужным.

– Иешуа, ты снова учил тех мальчишек? – спрашивает отец, постукивая пальцами по гладкой столешнице. Пальцы у него довольно короткие и толстые, трудно поверить, насколько тонкую работу они могут делать. Я с самого детства видел, как отец работает с деревом, и знаю, что эти короткие пальцы удивительно искусны. Внешность бывает обманчива.

– Да, я учил и буду учить, – отвечаю я, помолчав.

Отец вздыхает.

– Зачем тебе это? Они ведь декхары, и к тому же рабы.

– Зачем? – Что за глупый вопрос! И я ненавижу слова «декхары» и «рабы». – Я учу их читать и писать, потому что каждый должен это уметь. Мы должны делиться нашими знаниями, а не держать их при себе. Разделённое знание, как посеянные семена, приносит богатый урожай. Скрытое знание начинает гнить.

Несколько мгновений отец смотрит на меня с грустью в глазах.

– Иешуа, ты должен осознать, что они неспособны понять высшие истины. Ты ведь уже хорошо знаешь, что люди бывают разные.

Вот теперь я и впрямь разозлился!

– Ничего другого от вас не услышишь! «Люди бывают разные», «мы – избранные» – меня уже тошнит от этого!

Вертикальная морщинка прорезает лоб отца, но голос остаётся ровным.

– Иешуа, в тринадцать лет пора бы научиться не орать, разговаривая со старшими. Ты даёшь слишком много воли эмоциям, и эмоции мешают тебе мыслить здраво. – Он замолчал, и я проглотил рвавшиеся на язык слова. Отец прав, я веду себя как идиот. Крик не прибавляет аргументам весомости.