— Ты прячешься.

— Мне кажется, нам постоянно приходится прятаться, — грустно улыбнулась она. — В открытую мы можем встречаться лишь с теми, с кем должны. Все просчитывается. Все регламентировано. Мы обитаем в какой-то передвижной тюрьме.

— Так долго продолжаться не может. Это не будет тянуться вечно.

— Пожалуй, ты прав. В один прекрасный день они решат, что мы больше не нужны, или же просто не захотят иметь с нами дело. Как ты думаешь, они нас отпустят? Или мы исчезнем?

— Вашингтон — не Прага. И не Москва. Мы покинем нашу передвижную темницу. Я с золотыми часами в знак почетной отставки, а ты с тайной наградой, о которой будет упомянуто в документах.

— Ты уверен? Ведь нам так много известно. Пожалуй, даже чересчур много.

— Это и послужит нам самой лучшей защитой. Особенно то, что известно мне. Они постоянно станут задаваться вопросом — а не спрятал ли он где-нибудь свою информацию в письменном виде? Давайте заботиться о нем, беречь его, тепло относиться к нему... На самом деле такая ситуация вовсе не редкость. Мы тихо выйдем из игры.

— Все время приходится думать о защите, — произнесла она, разглаживая его брови. — Ты никак не можешь забыть те первые ужасные дни?

— Они ушли в историю. Я давно все выкинул из памяти.

— А что мы станем делать?

— Жить. Я тебя люблю.

— Как ты думаешь, у нас будут дети? Мы станем провожать их в школу, заботиться о них, когда надо — бранить. Мы будем водить их на хоккей.

— Футбол... или бейсбол... Только не хоккей. Надеюсь, что будем.

— А ты чем займешься, Михаил?

— Скорее всего, преподаванием в каком-нибудь колледже. У меня в комоде завалялась пара дипломов с отличием, так что я очень на это рассчитываю. Я знаю, что мы будем счастливы. Верю в это.