— Ну что, пошел! — явно обращаясь к Митьке, пролаял первый.

Митька все же решил объясниться.

— Я не понимаю, вы кто? Куда я попал? — пролепетал он сдавленным голосом, чувствуя слабость в коленках и презирая себя за это.

— Эта скотина еще и разговаривает! — хмыкнул второй из воинов и тут же походя отвесил Митьке затрещину, да такую, что тот отлетел к противоположной стене, врезавшись в нее затылком. В глазах мгновенно потемнело, язык ощутил солоноватый вкус крови. Пронзительная боль охватила голову и спустя мгновение схлынула, вернее, ослабла, сделалась тупой, давящей.

— Тебе, рабское отродье, вопросы задавать не положено! — пояснил тот, что пониже. — Руки на затылок, вперед, рысцой! — указал он острием копья в темноту прохода. — И без глупостей, уши отрублю.

По его тону Митька понял, что ведь и впрямь отрубит. И послушно затрусил вперед, между воинами, едва различая дорогу в свете факела, захваченного тем высоким, чья затрещина, судя по всему, запомнится надолго.

3

Воняло здесь мерзостно, но, сам себе удивляясь, Митька вдруг осознал, что за два дня кое-как притерпелся, и смрад давно немытого человеческого тела уже не вызывает желания отойти в дальний угол, к деревянному корыту, и вытошнить. Да и не получилось бы — кормили их лишь вчера вечером, внесли в барак здоровенную бадью с чем-то вроде супа, но густого как каша и вкусного как мокрые опилки. Мисок не полагалось, все по очереди черпали из бадьи пригоршней. Еще дали каждому ломоть хлеба, не поймешь, то ли он белый, то ли черный, но Митька обрадовался и такому. Есть хотелось жутко, в животе то и дело подозрительно булькало, а кишки слипались друг с дружкой. А ведь всего-то позавчера обедал как человек… Вот именно что как человек, потому что здесь, в бараке — не люди.