Самое удивительное — он понимал здешний язык. Поначалу, когда стражники пинками выгнали его из камеры и бросили в допотопного вида телегу, запряженную парой равнодушных быков, он об этом и не думал. Но здесь, в бараке, среди десятков людей, слыша их разговоры, пришлось поломать над этим голову. Сперва ему казалось, что говорят по-русски, но скоро он сообразил, что местное наречие вовсе не похоже ни на русский, ни на английский, а больше ему сравнивать было не с чем. И однако же, он ясно понимал все разговоры, а когда его о чем-то спрашивали — без труда отвечал, чужие слова слетали с языка точно с детства знакомые. Правда, сперва он начал было говорить по-русски, но, поймав несколько удивленных взглядов, быстро поправился. Ему не пришлось, как в школе на уроках иностранного, сперва строить фразу в уме и лишь потом ее произносить, губы с языком работали сами, без подсказки мозгов. И лишь краем сознания он ловил звуковые тени слов — странные, непривычные, но неожиданно красивые.
Ему, однако, хватило сообразительности большей частью помалкивать. И так понятно, что его занесло в какое-то гнилое средневековье, а большего от этих грязных небритых мужиков все равно не добьешься, только на себя внимание обратишь. Ну их нафиг, а то начнешь спрашивать, куда, мол, я, московский восьмиклассник, попал, да как пройти на Щербаковскую улицу, да я в прокуратуру пожалуюсь — и готово, сочтут психом. А может, тут психами крокодилов кормят? Или примут за колдуна и потащат на костер — Митька смутно вспоминал прошлогодний учебник истории, про всякую там инквизицию и прочую сволочь. Нет уж, лучше помалкивать. Придумать на всякий случай какую-нибудь легенду…