Еще через час показался старенький раздолбанный «пазик», который за пять рублей с носа довез их до той самой злополучной Сходни, где они наивно доверились атласу. Митька вспомнил, как сидел тогда на исцарапанной скамейке, голодный, усталый и мрачный. Впереди его ждал нагоняй от мамы, уже, несомненно, обзвонившей всех родителей из класса, затем службу спасения, больницы, морги… Сейчас тот голод и то мрачное настроение вспоминались с грустной улыбкой. Знай он тогда, каким на самом деле он был счастливым! Только ведь, если сравнивать не с чем, не замечаешь.

Наконец дело дошло и до Митьки. Толстый стражник, тот самый, что надевал ему ошейник, рывком поднял его на ноги и, звонко шлепнув по заду, придал ускорение в сторону передней двери. Митька торопливо вышел на дощатую арену и поначалу зажмурился от хлынувшего света. Потом глаза освоились, и он принялся смотреть по сторонам.

По площадке расхаживал купец Айгъя-Хоу. Жестом велев Митьке стоять смирно, он повернулся к толпе и возгласил:

— Теперь — мальчик. Здоровый мальчик, крепкий, четырнадцать лет. Годится и для комнатного услужения, и для работ на полях, на скотном дворе, на мельнице. Тих и благонравен, отличается приятной внешностью. Двадцать восемь огримов!

Митька незаметно хмыкнул, узнав о себе столько нового. Тих, значит, и благонравен? Слышала бы сейчас это Галина Ивановна!

— Да ты чего, Айгъя? — раздалось по ту сторону канатов. — Какие двадцать восемь? Это же цена взрослого юноши, а здесь сопляк. — На мельнице, говоришь? Да где ж такому дохлому мешок муки поднять? Пупок порвется!

— Ты ошибаешься, почтенный Калсеу-Нару, — с достоинством ответил купец. — Да, сейчас, быть может, ему и не взвалить на спину шестипудовый мешок, но мальчикам свойственно расти, знаешь ли. Спустя два-три года он играючи будет кидать такие мешки.