На этот раз разведчикам удалось взять "языка", причем с ним обошлись достаточно вежливо, судя по тому, что пленный предстал перед Полковником только с разбитой верхней губой. Как и все грегоры, он был огненно-рыжим и голубоглазым.

– Ну что, будешь говорить? – деловито осведомился у пленного Полковник, заложив руки за спину. – Например, где ваш штаб?

Вместо ответа пленный ловко плюнул, но Полковник успел увернуться. Конвоиры тут же подперли ребра рыжего автоматными стволами.

– Отставить, – сказал Полковник. – Лучше привяжите-ка его к дереву…

Через полчаса пленный бессильно обвис на веревках. Он не пикнул, когда ему вгоняли ржавую иголку под ногти; он только морщился и скрипел зубами, когда ему полосовали штык-ножом кожу на узкой худой спине. Но когда к его паху подсоединили полевой телефонный аппарат (Сержант специально таскал его в своем вещмешке для подобных случаев) и несколько раз крутнули ручку вызова, пленный что-то хрипло и гортанно закричал, выкатив налившиеся кровью глаза.

– Чего это он? – осведомился Полковник у подчиненных, хотя и сам понимал грегорский язык.

– Ругается, – объяснил Сержант. – Так и растак, говорит, надо нас и наших матерей…

– Расстрелять, – немедленно приказал Полковник и хлопнул по плечу Коротышку. – Стрелять в него будешь ты!

Коротышка часто-часто заморгал, но направил ствол автомата на грегора и со второй попытки передернул затвор. Прошло несколько секунд, а выстрела все не было…

– Отставить, – сказал вдруг Сержант, явно подражая Полковнику. – Он уже сам подох…

Коротышка сел на землю, кривя дрожащие губы. Полковник поднял его рывком за шиворот и дал ему затрещину.