Нивеллен взял с блюда куропатку, вложил ее целиком в пасть и с хрустом съел как сухарик, треща раздрабливаемыми в зубах костями.

- Почему молчишь? - спросил он неуверенно, облизываясь. - Что из того, что о вас говорят, правда?

- Почти ничего.

- А что вранье?

- То, что чудовищ намного меньше.

- Факт. Их немало, - ощерил клыки Нивеллен. - Одно из них как раз сидит перед тобой и размышляет, хорошо ли сделало, пригласив тебя. Сразу мне не понравился твой цеховой знак, гость.

- Ты никакое не чудовище, Нивеллен, - сухо сказал ведьмак.

- А, зараза. Это что-то новое. Тогда, по-твоему, кто я? Кисель из клюквы? Косяк диких гусей, улетающих на юг грустным ноябрьским утром? Нет? Тогда, может, невинность, утраченная у родника грудастой дочкой мельника? Ну, Геральт, скажи мне, кто я? Ты же видишь, что меня аж трясет от любопытства!

- Ты не чудовище. Иначе ты не смог бы дотронуться до этого серебряного подноса. И уж никогда бы не взял в руки мой медальон.

- Ха! - рыкнул Нивеллен так, что пламя свечей на мгновение приняло горизонтальное положение. - Сегодня явно день раскрытия великих, страшных тайн! Сейчас я узнаю, что эти уши выросли у меня потому, что я ребенком не любил овсянки на молоке!

- Нет, Нивеллен, - спокойно сказал Геральт. - Это появилось из-за колдовских чар. Я уверен, что ты знаешь, кто тебя заколдовал.

- А если и знаю, то что?

- Чары можно снять. В большинстве случаев.

- Ты, как ведьмак, конечно, умеешь снимать чары? В большинстве случаев.