- Агния Александровна, опять Стремоухов дерзит. Подействуйте хоть вы на него, бога ради. Сил никаких нет.

Агния Александровна встала, закуталась крепче в потертый платок, вышла наружу. Утро еще не веяло весной, грозилось морозом, метелью. Прошла в дворницкую, там у стола сидел Стремоухов и писал. Смутился, написанное спрятал. Спросила грустно:

- Опять у вас, Иван Петрович, нервы шалят?

В ответ - грубо:

- А какого чччорта он лается?

- Это Леонид Матвеич-то лается! Стыдно вам так говорить.

- Конечно, лается. Будто я у него антенну сломал. Стану я антенны ломать, как же. И без того - делов, делов... не оберешься.

- Вы ему должны простить; ведь, издерганный, нервный человек, всем известно.

- А я не издерганный? А я - не нервный? И потом... да ну его к чччортовой матери!

- Если будете ругаться, я уйду.

- Не буду я ругаться.

- Вы - словно ребенок; с вами и нужно поступать, как с ребенком.

Подошла, погладила по голове.

- Ну, Иван Петрович, ну, Ванюша: извинитесь вы перед ним: ну, что вам стоит?

- Ладно, извинюсь. А жить не буду.

- Куда же... в деревню?

- Хоть в деревню.

- Деревня вам ничего не дает, сами говорили. И потом... С кем вы в деревне в шахматы будете играть; Леонид Матвеич в деревню ходить не будет.

- И леший с ними, с шахматами. Все равно: сказал уйду - и уйду.

В минуте напряженного молчания заколебалась-заискрилась-замучительствовала странная линия; казалось, перешагнешь ее - и нет возврата, все пойдет по-новому, да так, как не шло никогда в мире: широко - вольно - просторно, легко задышит грудь... Но

- Что ж? Вольному воля, Иван Петрович.

- Вольному воля, Агния Алексанна.

Вышла, постояла на крылечке дворницкой, вдохнула крепкий, с морозом, ветер, пошла в дом. Чаепитие кончалось: