Кроме Малины Иваныча, Пыхтелки и Домовихи, никто из чужих провожать покойника не пошел. Двинулись было шагом, да Домовиха велела Грикухе мерина подстегнуть: колдунов возят рысью.

Мороз был сумрачный и серый. Солнце, - может, его давно уж и не было, - погасло где-нибудь в недвижном закатном провале, - не показывалось целый месяц; а может, ползло по самому краю закатной стороны на костылях, подбитое в германскую войну. Такие знакомые летние овраги нахмурились сердито. Понуро, как весенняя скотина, торчали скелеты деревьев. До кладбища было далеко - три версты по косогорам. Пахло широко, так, что грудью не охватишь, - снежным морем и лошадью.

Под гору Грикуха уезжал далеко вперед; в гору провожатые его нагоняли, почти вплотную подходили к широкому тесовому гробовому изголовью покойник лежал головой назад. Грикуха сидел неподвижно, не моргая матреньими глазами, как сидят в санях крестьяне вообще, когда дорога и поклажа легкие, когда нет заботы о лошади.

- А ты, Марфутка, складна такая стала - малина, - внезапно сказал Малина Иваныч над ухом. - Пожалуй, с парнями гуляешь, так и замуж пора. Тебя летось в лесу не с одним видали.

- И ни с кем меня в лесу не видали, и отстаньте, - загораясь злобой, трепыхнулась Мара. - И ну вас, сами к девкам пристаете все... И потом я мужичкой не буду, в прислуги тоже не пойду, учиться буду, и... и... и... и все.

- Скла-адно, - вздохом в ответ Малина Иваныч, и перегорелой махоркой потянуло в Марин рот. - Это, сталботь, са-ветское мясо. Рыфысыры. А деньги плотют вам?.. парни-то?

Марочка остановилась и - с ненавистью:

- Дурак ты. Облом деревенский, чорт, чорт, чорт... хоть и председатель!

и дальше, за гробом. А сзади - по-матерному. И потом, издалека, старушечий шопот: